Отметив в одной из предыдущих глав, что в распоряжении крестьян имелись четыре варианта решения земельной проблемы, я сознательно был не совсем точен. К началу ХХ в. начал довольно отчетливо вырисовываться пятый, радикальный вариант: отнять у имущих и поделить между неимущими. Во время первой российской революции это настроение впервые зазвучало в полный голос. Открытое покушение на помещичью собственность проявилось и на территории Кореньщины. Газеты упоминали о массовых потравах посевов и сенокосов в имениях Красный Бор, Ганевичи и Кузевичи, осуществленных крестьянами окрестных деревень 30—31 мая 1905 г.[1] События такого рода происходили тогда повсеместно под влиянием революционного брожения в городах.

Несомненно, только неспособность социального устройства России обеспечить более цивилизованный выход могла привести к такому радикализму. Он совершенно не имел опоры в традициях. Среди пословиц и поговорок нет никакого намека на идею «отнять и поделить». Наоборот, запрет зариться на чужое выступает достаточно явственно: Хто чужога ні шануя (не уважает), той свайго мець ня будзя; Лепі лічыць свае вошы, як чужыя грошы. Эволюция идеи о переделе помещичьей земли, зародившейся в народническом движении и унаследованной эсерами, заслуживает отдельного исследования. Мне представляется важным подчеркнуть, что возникла она в среде городских интеллигентов-разночинцев, недавних выходцев из той же деревни. Помещичье хозяйство, также не сумевшее приспособиться к пореформенным условием и без особой пользы удерживавшее в своих руках огромные массивы земли, представлялось им хорошим объектом для жертвоприношения во имя общего блага.

В деревню эта идея пришла в готовом виде, в форме революционной агитации. На территории  Кореньщины факты такой агитации не зафиксированы, но один случай имел место у южной ее окраины. В октябре 1906 г. староста деревни Ратьковичи Гайно-Слободской волости застал в хате крестьянина Жилинского сходку, организованную мещанином Иосифом Вольским. Последний называл себя социалистом и собирал с крестьян по 5 копеек на партийные нужды (вероятно, имелась в виду партия эсеров). При разбирательстве выяснилось, что ранее он таким же образом собирал деньги в Эйнаровичах и обещал, что его партия побьет всех панов и наделит крестьян землей. Однако там ему ничего не дали. В деревне Слижин он использовал иной аргумент — угрожал в случае отказа разорить деревню. Это оказалось более действенным, и крестьяне собрали по 5 копеек с каждого двора[2].

Уже в силу своей необычности такая информация передавалась из уст в уста. Кое-кто задумывался, и наедине с собой возможность наделения помещичьей землей представлялась не такой уж кощунственной. Питательной средой для этой идеи являлась та часть населения, которая уже осознала бесперспективность хозяйствования на уменьшающихся в результате разделов клочках земли, но не чувствовала в себе способности последовать примеру более успешных. Да и время для этого было упущено: благоприятные стартовые возможности, которые сложились сразу после реформы, за полвека были безвозвратно утрачены. Скопить начальный капитал для перехода на более эффективное хозяйство, имея в наличии 5 или даже 10 дес., было совершенно нереально при любой мере самоэксплуатации. Столь же нереальным оказалось заработать нужную сумму наемным трудом, а для поездки в Америку, где такие возможности имелись, тоже требовался немалый стартовый капитал.

В такой ситуации не все были способны устоять перед соблазном. Абсолютным запретом могли послужить религиозные убеждения, но их тоже начало размывать воздействие городской культуры. Язеп Гладкий, видимо, утратил веру в бессмертие души задолго до советских антирелигиозных кампаний. Вряд ли он был одинок, а на отчаявшуюся, уставшую от безземелья и безденежья душу утрата веры могла оказывать и вовсе разрушительное воздействие. Но все же для того, чтобы покуситься на чужое, нужно было хоть какое-то идейное обоснование. Спасительной опорой послужила переиначенная этическая норма, первоначально направленная против лодырей в собственной среде: Хто ні ўмее араці (пахать), таму хлеба ні даці (общеизвестный русский вариант: Кто не работает, тот не ест). Чтобы перейти от нее к революционному принципу Земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает, требовалось лишь сообразить, что помещик сам землю не пашет, да и не умеет это делать. Теперь уже можно было закрыть глаза на то обстоятельство, что он умеет делать что-то другое, тем более если это «что-то» было непонятно крестьянам.

В своем анализе традиционной крестьянской ментальности Б. Н. Миронов справедливо отмечает, что представление об исключительном праве на землю тех, кто на ней работает, не было свойственно этой ментальности изначально, а появилось лишь в пореформенное время. Но он считает, что конфискация помещичьих земель и их передача в общинную собственность стали сокровенным желанием крестьян сразу после 1861 г.[3] Мне представляется, что такое мнение недостаточно обосновано. Более вероятно, что относительно широко в крестьянскую среду эта идея проникла лишь к весне 1905 г., когда начавшаяся революция и выдвигаемые ею требования стали предметом широкого обсуждения, а значительная часть самих крестьян успела разочароваться в итогах своего хозяйствования.

В пользу того, что к началу революции мысль об отчуждении земель еще не устоялась в крестьянском сознании, свидетельствует контент-анализ документов приговорного движения[4], проведенный О. Г. Буховцом. Изучив решения сельских сходов Воронежской и Саратовской губерний, он выявил 60 петиций, в которых присутствуют требования об отмене частной собственности на землю, о передаче земли тем, кто ее обрабатывает своим трудом, о необходимости вынесения этого вопроса на Учредительное собрание. В 15 из этих документов, т. е. в каждом четвертом, одновременно содержались противоположные по смыслу реформистские высказывания: допущение выкупа земли по справедливой оценке, суждения о том, что этот вопрос решит Дума и т. п. Примерно такая же картина выявилась и в отношении наиболее радикальных и реформистских (а то и откровенно монархических) требований политического характера[5]. По моему мнению, это свидетельствует о том, что активная политическая жизнь, пробужденная революцией, застала крестьян врасплох, и свое отношение к политическим лозунгам и программам они вырабатывали на ходу.

Важно отметить, что упование на помещичью землю как на средство решения земельной проблемы с самого начала было иллюзорным. К 1917 г. в имении Красный Бор оставалось чуть более 1000 га пахотных земель. Разделив их поровну между 418 надельными хозяйствами, существовавшими на тот момент, можно было добавить каждому из них всего по 2,5 га. Это позволило бы поднять среднюю обеспеченность землей с 9,5 до 12 га. Для ведения эффективного рыночного хозяйства этого все равно было недостаточно, да и продолжавшийся демографический рост поглотил бы эту добавку за считанные годы или десятилетия. По всей России наблюдалась примерно такая же ситуация. Но крестьяне, далекие от статистики, не могли проанализировать эту ситуацию. Материалов статистики не знали или не хотели знать и политики, эксплуатировавшие идею конфискации помещичьей земли. Для эсеров это был сильный козырь в состязании с правыми партиями, в значительной части представлявшими интересы крупных землевладельцев.

Поражение революции отнюдь не прекратило брожение в крестьянских умах. Анализируя факты, отражающие политическое сознание белорусской деревни в послереволюционные годы (1907—1914), тот же О. Г. Буховец отмечает его доминантную деструктивность. И крестьяне, и апеллировавшие к ним партии были готовы бороться не столько за что-то, сколько против: против роста налогов, несправедливых законов, духовенства, самодержавия в целом. Уже тогда встречались персональные обличения и оскорбления царя как кровопийцы, изверга и т. д. вплоть до призывов покончить с ним и его семьей, на десять лет предвосхитивших екатеринбургскую трагедию 1918 г.[6] Идея перераспределения земли, однажды преодолев моральное табу не пожелай чужого, эволюционировала в идею черного передела не только помещичьих земель, но и принадлежавших зажиточной верхушке крестьянства, т. е. тем, кто умел работать и нередко делал это лучше других. Психологическую подоснову составлял, видимо, комплекс неполноценности тех, кто сам не сумел добиться успеха и вынужден был продавать свой труд. Неосознанное недовольство собой проецировалось на того, кто этим трудом пользовался. Тот факт, что для обработки своих участков некоторые хозяева вынуждены были привлекать наемных рабочих, убеждал в том, что они, подобно помещикам, имели больше, чем могли использовать. А значит, «излишки» можно было попросту отнять.

Даже начало первой мировой войны не сразу смогло отвлечь внимание крестьян от земельной проблемы. Процессы, происходившие в эти годы в сознании великорусских крестьян, рассмотрены в работе О. С. Поршневой[7]. Видимо, в Беларуси они были в целом аналогичными. Войны воспринималась как разновидность стихийного бедствия, грянувшего непонятно откуда. Стихийный патриотизм сочетался с полным непониманием причин и целей войны, попытками дать ей рациональное объяснение в своей системе ценностей (Кабы мне знать, в чем толк-то, из-за чего народы, такие мирные, передрались. Не иначе, как за землю)[8]. Но и необходимость воевать за какую-то чужую землю в тот момент, когда взгляд только начал примеряться к лежащей совсем рядом помещичьей, вызывала недоумение. О. С. Поршнева приводит высказывания, зафиксированные в период мобилизации: Пока нам земли не дадут — не стоит воевать и т. п. Похоже, недодуманный до конца вопрос о земле гвоздем сидел в вязком крестьянском сознании.

Но война принесла с собой много новых проблем. Прекращение продажи водки требовало изыскать новые способы проведения досуга. Кое-где широкое распространение получили карточные игры на деньги, но при возможности крестьяне проявляли интерес и к неизвестным ранее формам культурного отдыха: народному театру, передвижному кинематографу.

Значительная часть социально активного населения (по данным аграрной переписи — 336 мужчин из 451 надельного двора Кореньщины) были призваны в действующую армию. Оставшихся широко привлекали к подводной повинности, начались реквизиции лошадей и мясного скота на нужды армии, причем по ценам гораздо ниже рыночных.

С началом войны прекратились поставки орудий иностранного производства, местная промышленность тоже была переориентирована на военные нужды. К 1917 г. производство сельскохозяйственного инвентаря и машин в России составило 15% от довоенного уровня. Цены на них повысились в 4—5 раз. Правда, повысились и цены на продукты, что было выгодно для крестьян. В не оккупированных уездах Минской губернии к концу 1915 г. картофель стоил вдвое дороже, чем в начале войны. Масло подорожало на 71%, ржаной хлеб — на 33, свиное сало — на 25%. Зато и соль подорожала на 252%[9].

Военные действия затронули Кореньщину лишь однажды. Во время катастрофической для русской армии кампании 1915 г. немецкие войска, заняв в сентябре на короткое время территорию Мильчанской, Плещеницкой и Гайно-Слободской волостей Борисовского уезда, разграбили имущество 51 мирного жителя[10]. Но немцев вскоре оттеснили, фронт стабилизировался примерно в 70 км к западу, на территории соседнего Вилейского уезда. На последующих этапах войны, вплоть до начала 1918 г., Кореньщина оставалась под контролем России. Вероятно, немало жителей были привлечены к земляным работам по рытью окопов и строительству блиндажей, как повсюду в прифронтовой полосе.

Поражения 1915 г. способствовали росту недовольства, падению авторитета правительства. Министерство юстиции фиксировало с этого времени лавинообразное нарастание слухов, дискредитирующих монархию. Возникло стойкое мнение, что царь и царица, немка по происхождению, ведут дело к поражению России. В 1916 г. добавились слухи о похождениях Распутина. Под воздействием тягот военного времени многие окончательно утрачивали и без того пошатнувшуюся веру в Бога. В первые два года войны около трети крестьян в России не исповедовались и не причащались, в 1916 г. их число еще более возросло.

Следствием отступления российской армии стал приток полутора десятков семей беженцев, которые, судя по данным аграрной переписи, проживали в качестве посторонних хозяйств по разным деревням, но преимущественно в селе Корень. Эта же перепись свидетельствует, что к концу войны многие хозяйства потеряли своих кормильцев и остались без рабочего скота.

Т а б л и ц а 60. Состояние дворохозяйств Кореньщины в 1917 г.

	Дворов						В том числе
	наличных					отсут-ствующих	без наличных работников	без работников вообще	без рабочего скота	без скота вообще	без посева
Селения	надель-ных	купчих и др.	беззе-мельных	посто-ронних	всего наличных
Громница	45	0	0	0	45	2	15	4	10	5	6
Жирблевичи	37	0	1	1	39	0	13	5	8	4	0
Козыри	27*	1*	1	1	30	0	5	2	2	1	2
Корень	40	0	5	13	58	0	21	8	23	9	12
Лищицы	30	0	1	0	31	3	9	1	5	2	1
Михалковичи	77	0	2	2	81	0	26	4	22	1	1
Нарбутово	7	0	1	0	8	0	5	0	1	0	0
Прудки	57	0	0	0	57	0	28	7	7	2	2
Терехи	65	0	2	1	68	0	23	4	21	4	5
Чернево	33	0	1	0	34	0	8	1	9	1	0
Всего на надельных землях	418	1*	14	18	451	5	153	36	108	29	29
Имение Красный Бор	0	0	4	0	4	1	0	0	4	1	1
Антоновка	0	12	0	0	12	2	2	1	1	1	1
Гани	0	10	2	0	12	0	5	1	0	0	0
Гряда	0	3	0	0	3	0	1	0	1	0	0
Лисовичи	0	1	0	0	1	0	0	0	0	0	0
Новое Чернево	0	16	1	0	17	0	4	0	3	0	0
Остров	0	1	0	0	1	0	0	0	0	0	0
Табун	0	1	0	0	1	0	0	0	0	0	0
Хутора арендаторов**	0	0	10	0	10	0	3	0	0	0	0
Всего на помещичьих землях	0	44	17	0	61	3	15	2	9	2	2
Итого	418	45	31	18	512	8	168	38	117	31	31
* В Козырях 10 дворов имели надельную и дарственную землю, 1 двор — только дарственную.
** Коренево, Осетище, Селище, Ставок.

Война особенно сильно отразилась на поголовье домашних животных. На надельных землях на хозяйство приходилось в среднем 0,8 коня (с учетом жеребят — 0,9), на одного коня — 6,4 дес. пашни, что оказалось близким к верхнему пределу того, что можно было эффективно обработать. На купчих землях коней тоже насчитывалось не слишком много — чуть менее 1,5 головы на двор (1,6 с жеребятами). Учитывая размер пашни, их остро не хватало: на коня приходилось 9,5 дес. Волы практически исчезли: лишь в Михалковичах имелось 6 голов и еще 3 — на хуторе Лисовичи. Это, видимо, связано с переходом от сохи к плугу. Для плужной вспашки конь подходил больше, чем пара волов, поскольку требовалось не столько мощное тягловое усилие, сколько поворотливость и «сообразительность»[11]. Коз тоже совсем перестали держать — лишь в Терехах было 4 головы. Из других животных на надельных землях на двор приходилось 1,35 коровы и 0,6 теленка (вместе с яловыми телками), 2 овцы (включая молодняк), 1,7 свиньи. На купчих землях все эти показатели были выше: 2 коровы, 1,5 теленка, 3,2 овцы, 3,75 свиньи.

В 1916 г., как отмечает О. С. Поршнева, окончательно развеялись надежды на победное окончание войны, резервы общественного согласия в России были исчерпаны. И на фронте, и в тылу росло безразличие к проблемам государства и усиливалась сосредоточенность на собственных интересах, из которых земельный вопрос продолжал оставаться ключевым.

Документов, отражающих участие жителей Кореньщины в событиях Февральской революции 1917 г. и в период Временного правительства (за исключением приведенных выше материалов аграрной переписи 1917 г.), обнаружить не удалось. Весьма вероятно, что они участвовали в выборах делегатов на Первый съезд крестьянских депутатов Минской и Виленской губерний, состоявшийся 20—23 апреля 1917 г. (здесь и далее даты для 1917 г. приводятся по старому стилю). Делегаты на этот съезд избирались по одному от каждого сельского общества, всего их было 800. После горячих споров депутаты постановили добиваться того, чтобы все земли церковные, монастырские, казенные, удельные, панские и частновладельческие стали общенародной собственностью без всякого выкупа. Принципы национализации соответствовали аграрной программе партии эсеров. Съезд потребовал также обновления состава уездных исполнительных комитетов, пополнения их представителями крестьян[12].

Вскоре Временное правительство постановлением от 4 мая 1917 г. упразднило волостные суды[13]. Вместо них предписывалось создавать новые низовые органы власти на местах — волостные комитеты, члены которых избирались по одному от каждых 300—500 жителей волости. Из состава волостного комитета избирались 3 представителя в уездный комитет[14]. Возможно, на жизни микрорегиона каким-то образом отразились действия Борисовского уездного земельного комитета, созданного Временным правительством вместе с аналогичными комитетами в других уездах с целью подготовки аграрной реформы. Борисовский земельный комитет отличался заметным радикализмом. В июне 1917 г. комитет принял постановление о разделе всех излишков сенокосов, принадлежавших частным владельцам. После этого начался массовый захват сенокосов крестьянами и их раздел между ними. Временное правительство вынуждено было вмешаться и отменить постановление уездного комитета[15]. О том, затронули ли эти события непосредственно Кореньщину, прямых сведений нет.

Тогда же, июне 1917 г., в Борисове был созван уездный съезд крестья